Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
23:52 

Сериал "Стрела"

Самое главное, что у Робина Гада, то есть Квина - бесконечный запас стрел. Просто черная дыра в колчане. Пытаюсь вникнуть в суть барабашек бывшего Робинзона Крузо, а нныне поборника - с чего бы? - за справедливость.

@темы: Горд М

17:55 

Золотые Дайки

samlib.ru/editors/s/sapfir_m_a/
www.pf-originals.ru/index.php?section=fic_write...
www.proza.ru/avtor/krushkaru
Здесь вы можете читать фик
Аннотация:
Змей-дайк/Глафира
Рейтинг: PG-13
Жанр: Юмор/Фэнтези
Размер: Миди
Статус: В процессе
События: Магия, Повседневность, Наше время, Драконы, Персонажи славянской мифологии
Саммари: — И что я вынашиваю?
— Яйцо.
— Что???
— Яйцо?…— слегка неуверенно произнес я.
— Мне что теперь, гнездо вить?!
— Зачем — гнездо? Есть уютная родовая пещерка. Я тебе подушек натаскаю...
Предупреждение: Мат (чуть-чуть)
От автора: По мотивам сказок Бажова и одной исторической личности.



shelly888.diary.ru/p196050116.htm?from=0#662357...
запись создана: 08.03.2014 в 00:29

@темы: фанфик

23:09 

Почта

Почему те, которые работают на почте такие злые и жестокие люди? Я исключение, и боюсь стать такой же, как они. Мне достался самый дальний участок. Работаю почтальоном до первой зарплаты на большее меня не хватит.

@темы: антиутопия, жопа

16:41 

Синий. Не улыбайся. рассказ

Все, что я запомнила из своего детства и юности это фразы, определившие и определяющие мою жизнь до сих пор, и так будет до самого последнего вздоха:

1)Будь послушной.

2)Не дерись, не отвечай.

3)Не смотри людям в глаза.

4)И: «Не улыбайся».

Со скольких лет мне говорили: «Не улыбайся»? И дело было не в уродстве, и не в кариесе, у меня просто была не идеальная улыбка «как у всех», потому что я сосала палец и не могла заснуть без него, и два зуба выпирали сильнее, чем надо. Мои родители считали это невозможным изъяном. Я должна была быть идеальной, но я была не такой.

Не улыбайся.

На фотографиях четырех лет я уже не улыбалась.

Но два раза в жизни я нарушила этот закон.

Первый раз, когда мне было пятнадцать лет, и мне дали подержать ребенка. Маленького чужого мальчика, и я подумала: «Ну, и пусть как будет», - и улыбнулась нарочно во все тридцать два зуба. Это была лучшая фотография в жизни. Если можно было бы изобразить счастье, оно выглядело бы именно так: девчонка в домашних шортах со сверкающими глазами и ребенком, так же смеющимся, как я. Я чувствовала себя матерью. Я так отчетливо представила, что я носила этот комочек жизни. Рожающей этого малыша. А мальчик гукал и тянул ко мне ручки, видимо, чувствуя эмпатическую нить.

Второй раз я улыбнулась для Ольги, которая обманула меня, но мне с ней все равно было хорошо. Я целовалась с ней и улыбалась нечаянно, но на фотографиях этого не запечатлелось. Или все же где-то была одна? Я уже не помню…

***

«Будь послушной, не отвечай на вызов, не смотри в глаза».

Девиз моей школьной и студенческой жизни. Пока одна Художница не растрепала меня и не заставила исправить и осанку, и пока потихонечку не научила смотреть вперед, но на лица я до сих пор мало гляжу. Потому что побаиваюсь.

Злые они - эти лица, в них нет добра. Все добро показное, а в душе - другие мысли и другие чувства. Все что ни есть хорошего в людях – все ложь и показуха, я это усвоила навсегда. Но почему же я так надеюсь на людей? Почему я все равно в них верю? Да так, что верю сильней, чем в существование Бога?

Я слушалась родителей и родственников, и к чему это привело? К комплексам, неумению оценить себя по достоинству, к сбитым ориентирам? Не улыбаюсь. Видите?

И сейчас я с высоты старых и немощных лет вижу себя в синей школьной форме. В плиссированной юбочке и жилетке.

Юбку мне сделали бабушки чуть ли не до пола, ведь, по их мнению, у меня были кривые ноги, и их никто не должен был видеть. Только в двадцать четыре года я осознала насколько у меня красивые ноги. И остальное тело, и лицо не принадлежит уроду, хотя, вот, лицо, многие считают слишком хм… оригинальным, а по моему осознанию я похожа на вас. Нормальных. Я похожа? Или нет…

Может быть, если бы я не была послушной и не слушала тех, кто меня науськивал среди ребят, среди родственников, если бы посмотрела хоть раз в глаза своему страху, если бы не считала, что моя жизнь кончена так и не начавшись, что я не цирковой уродец со смешной фамилией, то может моя жизнь обернулась по-другому.

Когда меня переводили в другую школу, Ксеня, моя бывшая одноклассница, сразу сказала, что я там буду парией. Засунуть новенькую в сплоченный класс… Не моего Ангела, не мою Татьяну – это все равно, что мясо кинуть в стаю голодных собак. Нате. Рвите. Так и было. Я поступила в 6 «А» класс в Хорошевском районе, хотя я жила уже не там, а далеко, переехав на Динамо.

Чтож. Меня били, меня гнали, в первый же день мой сосед пинался локтями, а другой мальчик Гайдуков Леша вытирал ботинки о мой стол. Он больше всех обижал меня: задирал, ругался матом. Хотя вру, был там еще Растригин и еще какой-то очень хулиганистый балбес, которого даже приводили в милицию, но к нему и к его банде даже наш класс старался не подходить. Я уже и не помню всех из этого класса, я ушла из него в 9 «Д», состоящий из новеньких - самый дружный класс. Нет лидеров, все равны. Настоящая демократия. Все помогали друг другу. Наверно, потому что это был самый счастливый мной выстраданный класс я и не помню их лиц, имен… Я действительно выстрадала этот год. Ведь мне, в отличии, от вас, все дается не даром, а за непомерно большую плату. Чтобы получить хоть капельку счастья, мне нужно выстрадать, как Христу.

Например, в двадцать пять мне представилось работать почтальоном – адская работа. Добавьте сюда бессонницу и сбитый ритм дня. Хуже не придумаешь работы, уж, лучше бы я пошла в упаковщицы. И это с высшим образованием! Зачем оно было мне? Надо было идти в колледж. Всю жизнь я сожалела об этом.

Но это я ушла от рассказа. Единственный бунт, который был мне открыт – молчаливый.

- Ну, что, ты не идешь в школу? – спрашивала мать.

- Да, я не пойду.

- Ну, не ходи. А может всыпать ей ремня? – иногда возникал пьяный отец.

- А почему ты не ходишь, вот ты скажи мне? – выясняла мама.

- Меня бьют. Я не хочу, чтобы меня били. Если я жалуюсь тебе или учителю, то бьют сильнее. Мне надоело.

- И мне надоело, что ты вечно торчишь дома.

- Мам, принеси мне чай.

***

Так я не ходила в школу всю зиму, пока не пришла бабушка Гала и не сговорилась со своими сыновьями, то есть с отцом и дядей, положить меня в психушку.

Меня забрали внезапно, ночью, когда я уже готовилась ко сну, после просмотра «Стар Трека». Позвонили в дверь, и мама открыла ее, она сама была не в курсе событий, именно, благодаря ее не знанию и не соучастии в этом преступлении, меня все-таки не положили в больницу.

Уже в приемном покое «6 Детской психиатрической больницы» я слезно умоляла маму забрать меня обратно домой. Со мной говорил старый врач, который задавал дурацкие вопросы, на которые я из подростковой четырнадцатилетней вредности лгала:

- Какой твой любимый цвет?

- Черный, – «Зеленый – был правильный ответ».

Меня хотели оставить на две недели и уже остригли ногти, самой мне, естественно, это сделать не дали, и обшарили голову на вши – унизительная процедура досмотра. Но мама вступилась за меня и заставила поклясться, что я вернусь в эту проклятую школу.

- Да! Да! Я сделаю что угодно! – я ощущала себя раздавленным червем, как не раз после этого.

За то, чтобы остаться собой, чтобы остаться хоть немного свободной, я готова была, не то что умолять - убивать людей.

И меня на дядиной машине увезли прочь, в два часа ночи. Дядя Саша обернулся и, притормозив, грозно отвесил мне оплеуху и пригрозил:

- Если ты не будешь в школе завтра, то тебя никогда не выпустят из больницы. Я сделаю и могу сделать так, - ведь брат отца был крутым для меня бизнесменом, и у него действительно были связи.

Он был ярым христианином до мозга костей - это еще больше отвращало от религии, он считал, что изгоняет беса из меня «кнутом». Но ведь была и Таня, она тоже верила в Бога… И я любила, и люблю ее до сих пор.

Воробьева Татьяна. Район Сокола.

Дома я ревела, и меня вырвало желчью, потому что я давно не ела, и мне пришлось вернуться в школу. Снова юбка до пола, взгляд в тот же пол, и по стеночки, тихо, чтоб никто не заметил. Я старалась запоминать расписание и находить обходные пути.

А знаете, что я представляла в уме: что я беру стул и крушу им головы тех уродов, которые наклеили на меня листок и пролили сок в портфель, которые обзывались матом, и которым было наплевать, что если ударить в живот, то это очень больно, что если толкнуть, то можно удариться о стену. Я выносила мозги этим уродам. Тихо. Молча. Глаза в пол. Я ненавидела их, и ненавидела себя за трусость. Я до сих пор боюсь. Очень многого. Особенно боли.

По вечерам я запиралась с книгами и представляла себя Королевой собственной Вселенной, и я настолько верила и верю, что знаю, что когда-нибудь я очнусь Там. А эта жизнь - всего лишь кошмар, устроенный моими врагами.

Синий – цвет одиночества и мистики, цвет Пути и Учительства в эзотерике. Я поднимала глаза и видела ночное Небо. Когда я научилась поднимать глаза. У синего много оттенков: темно-синий ночного неба, черно-синие море, светло-синий – лазурит, синий – сапфир, синяя – лазурь предвечерних сумерек.

***
Мой выпускной был счастливым, но за все надо платить: и на следующее утро я получила пощечину от матери, которая получила пощечину от отца, за то, что они разговорились о его придирках к ней, за то, что она не следила за собой, за мной, и за то, что он хочет трахаться, именно трахаться с женщиной, а не с фригидной дамой за сорок. Маме очень не нравился секс. Сама процедура ей казалась мерзкой и болезненной. А я была крайней. Вот и все. Вот так закончился мой выпускной. И я запомнила ссору, а не изумрудное платье с корсетом.

- Ты во всем виновата! – кричала мне мать и отец, и все родственники.

А я всего лишь хотела тишины и покоя, и нашла это в буддизме. Я не совершала пуджу, но философия и мантры мне помогали переживать этот период в жизни. Потом, как-то заболев, я отошла от Пути, но позже вернулась.

Дело не в знаке, дело не в молитве, дело в принятии того, что случилось и того, что случиться. Просто расслабься и будь, не мечись, плыви по течению. Если развитие поступательно, то и твои действия должны быть поступательны. И не о чем не думай. Просто перестань думать. Останови бег мысли и не бойся тишины. Тишина была прежде нас и будет после нас. Вот и все.

Но это все, что я вынесла из Пути, я все равно боялась. Боялась смерти. Моя бабушка умерла от рака кишечника в невообразимых в самых диких кошмарах муках. Ей не выдали морфина. Она скончалась дома, но о ней заботились. Я боялась навещать ее. Что я могла сказать ей? Мы при жизни не очень-то ладили, хотя я ее любила. Прабабушка умерла, промучившись в агонии три дня. Она провела одинокую жизнь и очень похожую на мою, наши Дни Рождения даже стояли рядом. Вот и я повторяю ее судьбу. Я одинока, и никому не нужна. У нее хотя бы была сестра, которая сопроводила ее в мир иной.

Прабабушка Анастасия любила меня, как дочь. А я оказалась трусливой, глупой и неблагодарной дочерью. И пусть ее дела и советы поворачивались мне боком, и пусть она тоже хотела запихнуть меня в психушку – я любила ее.
Но почему я не плакала ни на одних похоронах?

Я слышала за спиной: «Вот, померла любимая бабушка, а этой-то все равно, даже слезинки не пустила». Мне было плохо, но разве обязательно для этого реветь?
Под моими уговорами мама все-таки подала на развод, и мы разъехались. Я – в жопу Москвы, а отец остался в проклятых, еще прошлыми соседями, хоромах на метро «Динамо». Проклятых, потому что соседка-ведьма делала подлог, видимо, моей бабушке. Может и мне аукнулось, хотя в суеверия верить опасно. Поверишь в черта, он и появиться, лучше в таком случае ни во что не верить, и ничто не появиться. Принимать как данность свершившийся факт – это верх мужества для человека.

Баба Гала, которая так старалась засунуть меня в психбольницу, тоже померла, но успела попросить у меня прощения, я ей простила. Сейчас.

О чем я сожалею? О том, что мучала и винила мать в своей слабости в ее слабости? Меня никто не учил, как жить в этом мире одной. Как выживать. Я была котенком, потерянным, жалобно мяучащим и выпускающим когти, бешено шипящим. Я до сих пор остаюсь котенком. Меня никто не подобрал. Кому нужны вшивые котята?..

А знаете, почему я все равно не улыбалась? Как-то ночью мне выбили передние зубы в нашем районе, отобрали сумочку, два потом сгнило, а на дантиста денег не было, так как жила я в одном из беднейших районов Москвы.

А впрочем, я улыбалась иногда нарочно. На Хэллоуин, чтобы попугать прохожих. Я все-таки улыбаюсь, как Джокер, только улыбкой вниз. Застывшей в цементе слез и откровений.

А еще я поменяла имя, фамилию, отчество, и отец отрекся от меня. Жизнь от этого не изменилась, но теперь во мне все гармонично: оригинальная внешность, оригинальный внутренний мир и оригинальное имя. И оригинальная жизнь.

Только цвет я не поменяла, так и осталась серо-буро-козявчатой.

@музыка: ReVamp - Cry with a smile

@темы: Город М, антиутопия, рассказы

15:54 

Почему меня не берут на работу...

Сегодня мне сказали, почему меня не берут на нормальную работу, оказывается у меня "дебильное(даунское) детское лицо". Судите сами...



17:10 

Межрайонный почтамт номер 1

Галина Дементьевна - большей суки в жизни не видела. Она меня не хотела учить на оператора и вытурила просто, а теперь, когда я назвала ее сучкой не умеющей учить, строит козни. Меня чуть на работу почтальоном не взяли. Боюсь из-за нее мне не дадут работать, нажалуется моему начальнику, скажет, что я тупая идиотка или еще чего. Я из-за нее учиться не стала, а надо было отстаять все равно, но она мне тогда сказала , что я ей экзамен все равно не сдам. Боюсь по карьерной лестнице от почтальона мне не выбраться некуда, а другую работу найти так и не смогла. Как бы за эту платили и не выперли! Мне из-за Галины Дементьевны до сих пор второй экземпляр трудового договора на руки не выдали - произвол!
Этот произвол с труддоговорами происходит в Межрайонном почтамте номер 1 по адресу 8 Парковая дом 11а.!

@темы: антиутопия, жопа

20:54 

Меч и Хризантема. Меч. (слэш Нц)

«По сгоревшим полям
Тянется вдаль бесконечно
Сухое русло реки».

Вспомнил стих Гэккё Кайо. Это как раз про него.

Кико покорно разоблачился и позволил себя связать, как угодно его Господину. Седзаро завязал ему глаза, он всегда так делал, когда они оставались наедине. Возможно, не хотел видеть себя в клоне? Он завязал жертве сзади руки и, подняв за них, чуть не вывихнул плечи.

- Ну, и что мне делать с тобой? Если я слишком поврежу тебя ,это будет заметно, но с другой стороны, я и сам могу отлично вести дела. Не смей двигать ногами! – Кайо начал со стека.

Сначала удары приходились по пяткам, и Кико кусал губы, потом тросточка поднялась выше, оставляя красные полосы. Особенно досталось ягодицам. Седзаро охаживал их с каким-то остервенением, таким, что клон не сдержал крика. Кайо порол пленника по всему телу: не только по бедрам, но и по животу, груди, спине.

- Смотри, сколько моих меток на тебе. Думаешь это все? Нет, одной поркой ты от меня не отделаешься! – Кайо видел залитые слезами щеки Кико.

Он взял кусочек льда и стал проводить по рубцам.

- Господи-ин…

- О, вот ты и вспомнил, кто я! – желанная прохлада продолжала скользить по отметинам.

Потом Кайо взял вставший член любовника и ввел смазанный маслом электрод в виде стержня, прямо в уретру.

- Не бойся, это не больно. Каждый мой толчок будет задавать этой штучке импульс, разряд, который будет разноситься по всем чувствительным местам. Ты долго не сможешь кончить, потому что сперме некуда будет течь, стержень не даст тебе разрядки.

- Прошу тебя…

- Еще рано.

Седзаро взял своего пленника сзади и развел половинки, руки у Кико хоть и затекли, но удовольствие мешало сосредоточиться на боли. Господин смазал проход и одним движением проник в тело Кико.

- Ах-х… – клону приходилось терпеть стимуляцию изнутри с обоих концов.

- Хватит, Седзаро-сама!...

Кайо облегченно выдохнул и, не сдерживая себя, излился в Кико. Он развязал пленника и снял повязку с глаз. На него смотрело его же лицо, только человечнее, менее суровое, не ожесточённое, любящее. «Неужели я хотел бы быть на его месте? Да хотел бы… » - он неожиданно поцеловал Кико в губы.

Из-за недомогания Кико после бурной ночи на повторную встречу с Сумиеси Седзаро пришлось ехать самому. Встреча происходила на складе. Сумиеси извинились. На обоих сторонах стояли боевики.

- Что за нах?! Я не согласен с такими условиями! – лидер Сумиеси негодовал на мальчишку.

- Не надо было пытаться убить меня.

Представитель Сумиеси закусил губу.

- Вот, все до монетки, - на стол легли четыре чемодана.

Мойоторо проверил их.

- Забирай, - обратился к нему Седзаро. – С этого и надо было начинать, надеюсь, мы больше не будем пересекаться, – это уже Сумиеси.

Но на выходе из склада их ждал снайпер, и только звериное чутье и реакция телохранителя спасли жизнь его боссу. Майоторо отклонил пулю чемоданом, но она все равно задела бок. Быстро затолкав хозяина в машину, Химанучи повез его в ближайшую больницу.

- Нет… - простонал Кайо. – Мне надо тебе показать… рассказать… - на светлом деловом костюме расплывалось алое пятно, волосы растрепались – Вези домой!

- В спальню! – тихо приказал Седзаро, и Майоторо буквально отнес хозяина на руках.
Дверь открыл Кико, и телохранитель едва не уронил ношу.

- Господин! – воскликнул клон. – Я сейчас же вызову врача!

- Не надо, возникнут вопросы. Майоторо, рана сквозная, ты зашьешь.

- Нет, господин.

- Это приказ! – изо всех оставшихся сил рявкнул Седзаро.

И пока Химанучи зашивал его рану, Кайо, чтобы отвлечься от боли, рассказывал историю Кико, своего клона.

- Он мой клон и если меня не станет…

Вечером Седзаро действительно стало хуже, его лихорадило, и Майоторо сидели вместе с Кико у его ложа.

- Ты любишь меня, как ветер ветку сакуры… - бормотал Кайо и сжимал руку начальника охраны. – Думаешь, я не знаю, что произошло между вами и Кико? Ты любил его, думая что это я . Теперь он твой. Дарю… Имею право, – Седзаро отключился, и верный клон кинулся к нему, чтобы привести в сознание.

- Никаких докторов… только ты теперь Седзаро Кайо, Кико. Наклонись ближе… - клон тянется к своему господину. От Седзару веет жаром, он плох. – Я не хотел видеть твое лицо, завязывал твои глаза. Знаешь, почему? – бледная улыбка коснулась губ. Кайо дотронулся до лица двойника. – Я никого не могу любить и никого не любил, кроме… себя, – лихорадка усиливается, и Кико прижимает руку господина к сердцу.

Через три дня Кайо стало лучше, и вновь появился зловредный Седзаро-сама. Он гоняет всех по дому и бросает в Хинамучи подушками. Кико, как всегда, терпелив.

Но не все стало по-прежнему. Одна тайна на троих. Однажды клон и Седзаро пришли в покои Химанучи, и позволили пасть с себя шелковым поясам.

Они, словно сговорившись, повторяли синхронно движения: один - справа, другой – слева, и между ними Майоторо. Они ласкали его тело, целовали его и друг друга, гладили, позволяли гладить себя. Потом они вместе вылизывали член Майоторо, как большую конфету, своими юркими язычками, и как-то особенно кружили кончиками языков по крайней плоти и задевали уретру. Два Седзаро, и оба его. Они посасывали поочереди головку и стимулировали руками у основания, пока вверх не поднялся фонтан белых брызг, замаравший обоих клонов-любовников, которые принялись облизывать друг друга и ласкать себя, пока сами не кончили, застонав в поцелуе.

«Все глубже осенняя ночь.
Млечный Путь загорается ярче
Над черной водою полей…»

Через два дня похожие, словно близнецы, Кико и Кайо упивались зрелищем изрубленных тел Сумиеси-кай, и Седзаро-кун слизывал кровь со своего меча. Их обоих обнимал огромный, как скала, и сильный Майоторо. Своих молодых господинов, своих мальчиков.

@темы: фанфики

17:04 

Меч и Хризантема. Хризантема.

Аннотация: Меч и Хризантема - символ Япониии. Сила и миролюбие.Кико - клон Кайо Седзаро, босса всех якудза, и он должен присутствовать на всех опасных сделках. Им можно рисковать, он не живой. Игрушка, выращенная в лаборатории. Только охранник Майоторо, незнающий о подменах, хорошо относится к Кико. Но клон принадлежит Хозяину и должен выполнять все его фантазии.
Пейринг: Кайо Седзару/Кико Седзару/Майоторо Химанучи


читать дальше

@темы: фанфик

12:58 

Восьмое марта, вид из окна.



@темы: Горд М

00:20 


23:59 


18:01 

Жирафа (политический рассказ)

Жираф Мариус смотрел на людей, собравшихся у его клетки. Он не помнил родителей, но, наверное, они гордились бы им, что столько народу пришло посмотреть на него. Среди людей были и человеческие дети по возрасту такие же, как и он – подростки, если переводить на жирафий возраст.
Мариус отщипнул травы, к нему осторожно приближались какие-то странные люди в формах охранников зоопарка. Одного сторожа он узнал. Они окружали его, и их лица были совсем недовольные. Он сделал что-то не так? Жираф замер, вытянув шею, и недоуменно хлопая длинными пушистыми ресницами.
И тут прогремел выстрел. Из железной штуки, которую держал один из сторожей. В голове Мариуса стало темно, жвачка выпала изо рта, и он завалился всей тушей на бок.
Из соседнего вольера зарычали львы. Они еще вчера почуяли жертву, сегодня у них будет превосходный ужин. Им было все равно, чье это мясо, каждый получит свой кусок, вожак самый жирный.
Зрители были в шоке. Просвещённая Европа пыталась уяснить для себя, что пытались донести до народа власти. Не должно быть гибридных жирафов, не должно быть близкородственных связей, и это хорошо, что дети видят, как погибает незаконный ребенок-жираф.
Только не важно, что это жираф. Главное, что между жирафами и людьми очень небольшой раздел. Если ты ни на одной стороне, значит, ты идешь ко львам, середины не бывает. Если ты гибрид, то ты не принадлежишь никому, даже себе.
Именно так считали в стране будущего «золотого миллиарда». Не возможен гибрид России и Европы. Нонсенс. И так уже есть гибрид Запада и Востока, зачем еще им плодиться? А чтобы Европа поняла на примере, начали с Киева и выстрелили в невозможную страну –Украину, прямо в голову Евромайданом. Не хотите жить под Западом – будете подстилкой у ног. А когда невозможную страну охватила анархия, ее отдали на съедение нацистам, анархистам, гопникам и проамериканской интеллигенции. Сам секретарь ООН прилетал, как сторож с пистолетом, чтобы проконтролировать агонию. А когда страна начала разлагаться, то разделилась на Западную и Восточно-Крымскую стороны. Разделяй и властвуй, разрезай и ешь. НАТО и ООН аккуратно заправили салфетки.
Жирафы бывают разными.

Золотой миллиард – Америка, пока еще не миллиард.

@темы: Город М, антиутопия, рассказы

16:20 

Сказка о Любви и Ненависти

Описание: Можно ли Ненависть превратить в Любовь?
Пейринг: Принц/Дева

Сказка о Любви и Ненависти


Жила-была Девушка, и у нее был редкий Дар или Проклятие приносить удачу незнакомым людям, а тем паче врагам, а те же, кто посмел ее любить, ждали смерть и несчастья. Чем больше приносили ей зла незнакомые люди, тем больше успеха они добивались. Стоило ей войти на базар и постоять с лавкой с залежалым товаром, как тут же появлялись покупатели, стоило ей подать бедняку монету, как он выигрывал в кости целое состояние. Но самой Деве удачи не было, и жила она одиноко на опушке старого леса.
Как-то раз мимо опушки ехал сам Принц, он подстрелил оленя и увидел, как Девушка пытается исцелить его.

- Ты ему не поможешь. Кто ты такая? – молвил Принц.

Девушка отвернулась, по робости своей прятала она свое некрасивое лицо: круглое, косой глаз, впрочем, глаза косили только от нервозности, они были серые, как осеннее небо, и маленький нос.

Принц спешился и отодвинул сальные волосы.

- Значит, тебя прозвали местной колдуньей? Ты поедешь со мной во дворец.

Возможно, Принц хотел потешиться над ней, но он перекинул ее через луку седла и против воли увез во дворец.

Принц был красив в противоположность Деве, ухожен и миловиден: острый подбородок, прямой нос, голубой ясный взгляд, высокий рост, сила и осанка. Его кожа была безупречна и не шелушилась и не была покрыта прыщами, как у похищенной. Богатая одежда только дополняла образ Принца.

Зачем он привез Деву во дворец, он и сам тогда не знал. Ему было интересно: правду ли говорят о ее Даре?

Девушку одели, причесали, умыли, и перед Принцем предстала не такая уж страшная ведьма. Ей очень шло зеленое платье под цвет золотых волос.

- Господин, зачем я здесь?

- Чтобы развлекать меня, – Принцу нравилась скромность Девушки, но больше всего он приметил серые глаза – печальные и мудрые. Она смотрела прямо, когда не надо было смотреть кому-либо в лицо.

- Посмотри на меня.

Девушка не шелохнулась, тогда Принц сам взял ее лицо в руки и осмотрел ее.
Девушка вся сжалась от стыда. Ей было стыдно за свое уродство, и ей было боязно от того, какие необычно сильные чувства вызывает в ней Принц.

Вскоре правда о приносимой Девой удачи подтвердилась, и Принц стал Королем. А те фрейлины и лорды что насмехались над бедняжкой – обогатились и подняли свой престиж.
Много бесед проводил Король со своим Талисманом, как он теперь называл Девушку, и прислушивался к ее советам. Ибо не только Проклятием наградила ее Судьба, но и великой прозорливостью. А когда пришла очередь выбирать невесту, Король тоже пришел к своей советнице и Талисману. Девушка поклонилась.

- Кого мне выбрать?

- Того, кого желает сердце.

- Хорошо же, - и Король поцеловал Деву. Кто может стать лучшей королевой, чем та, которая знает его и обладает сокровенной мудростью Соломона.

- Ты отказываешь мне?

Девушка потупила взор.

- Ты не любишь меня?

- Если я скажу «да», вас постигнет несчастье и все ваше королевство, если скажу «нет», вы женитесь на принцессе, и ваше королевство будет процветать.

- Я не буду счастлив.

- Вы будете счастливы и забудете обо мне.

И Дева ушла вновь на свою опушку старого леса.

Король женился, но не мог забыть Девушку и ее печальных глаз, ее мудрых советов и благодарной учтивости. У Короля было все: и послушная жена, и цветущее королевство, как по писанному, но не было счастья, обещанного колдуньей…

Король вернулся в лес.

Девушка, которая с тех пор не изменилась вовсе, будто время замерло для нее, уже ждала его у крыльца.

- Ты сказала, что приносишь счастье и жизнь врагам. Значит, если я стану врагом тебе, ты будешь моей возлюбленной, и ты будешь любить меня, если я возненавижу тебя?

- Да, – коротко ответила Дева. Она всегда будет любить своего Принца, теперь Короля.

- Значит, я стану самым опасным и злейшим врагом для тебя.

И с тех пор, Король издавал указы, чтобы Девушку гнали и призирали везде или побивали камнями. Однажды ее схватили и притащили на королевский Суд.

- Знай, Дева, сколько бы жизней не прошло, в каждой мы будем встречаться, и однажды ты согласишься на мою любовь, а не ненависть.

Ее казнили. Король сам убил ее.

Прошло много Эонов, и Вселенную поглотила энтропия, везде был хаос и осколки планет. Черная дыра, некогда бывшая звездой, которая была в прежних жизнях Королем, пожирала планеты за планетой и преследовала Порядок и Жизнь, которую олицетворяла Дева, ставшая сверхсуществом. Остался один островок безопасности и две Сущности на нем.

- Если я отвечу тебе «да», ты погибнешь вместе с моей Любовью, и Жизнь восторжествует, но я больше никогда тебя не увижу… - в ее глазах стояли слезы. Больше всего на свете она боялась потерять своего Короля.

- Я не смогу убить тебя, но и не дам тебе сказать «нет». И тогда Черная дыра поглотила Деву, разлагая ее на атомы и соединяясь с ней. «Да, я тебя люблю», - была последняя ее мысль.

В Бездне не было времени и пространства, но вся Любовь, которая копилась в Деве, заполнила ее, и Черная дыра взорвалась, даруя жизнь новой Вселенной, где Принц снова встретит проклятую Деву…

@темы: Город М, антиутопия, рассказы

18:05 

Зеленый. рассказ. фемслэш.

Кто-то сказал, что Ад на Земле. Каждый бродит по собственному кругу. Мы так привыкли к нему, что даже иногда испытываем счастье.


* * *



Что если Бог пытается тебя убить?

Не спастись.

Бежать? Некуда. Сражаться? Бесполезно.

Что если Бог все-таки хочет тебя убить?..

Он сначала сведет тебя с ума.




О чем вспоминать, когда все кончено? Когда не осталось ничего, о чем хотелось бы сожалеть и каяться? Когда не осталось ничего, кроме физической и душевной боли? Мне хочется кричать от невыносимых мук, безжалостно калечащих разум и тело, потому что слезы уже не приносят облегчения, но это бессмысленно. Даже будучи здоровой, молодой, меня все равно никто не слышал. Но эти мысли — это тоже крики в пустоту, они бесполезны, но по-другому я просто не могу. Я точно знаю, что меня никто не услышит, мне не станет легче, и все же…


* * *



Некоторые представляют боль черной, как клякса. Не ночь, а пятно, затмевающее свет. У меня боль всегда была красной. Я всегда ненавидела красный цвет, и теперь цвета: пульсирующий алый, густой багровый, закатный пурпурный, клюквенно-красный, похожий на свежую кровь, и рубиновый, оттенок загустевающей крови, выкрасили мой мир, не оставив в нем других красок, и распространяются по вселенной с каждым ударом моего сердца. Боль пульсирует в моем мозгу, пораженном многодневной бессонницей и приближающимся инсультом. И только иногда мне кажется, то и дело мелькает на границе зрения что-то зеленое, маленькое, аморфное, не имеющее четких границ. Возможно, это галлюцинации. Хотелось бы. Видения успокаивают душу, приготавливают ее к расставанию с телом. Я страшно боюсь, что не смогу покинуть тело, что моя агония, мои муки будут продолжаться вечно, что, даже сумев убить себя, я застряну в разлагающемся теле. Ведь я так любила жизнь, как бы жестоко она ко мне не относилась.

Ах! Я вспомнила! Вспомнила… Зеленый — цвет любви и жизни. Моя Любовь была зеленого цвета. Цвет Ее глаз.

В христианской вере зеленый — цвет надежды и возрождения из мертвых, новой земли, ибо всякая плоть трава, но будет воскресение и новая плоть. Для меня нет ни того, ни другого. Обновленная плоть остается плотью, чувствующей, ограниченной, а моя надежда давно стала прахом. Мне не на что и не на кого надеется, я одинока везде. Поэтому у меня остается Любовь. Она самое главное. Если даже сейчас, в страхе и безумии, я помню о Ней, значит, Она останется жить и после, когда меня не станет. Если Она сумела пробиться ко мне, остаться в моем гаснущем сознании, значит, Она сможет выжить и без меня. Вот это посмертие по мне. Пусть, когда меня не станет, я растворюсь в Ней. Как я поддерживала память о моей Любви, так пусть Она примет меня и сохранит мой слабый дух над пустотой.

Мне, кажется, зеленое пятно стало ближе, или я все-таки сошла с ума от боли? Теперь мне не надо напрягаться, чтобы рассмотреть его. Теперь оно приобрело знакомые черты. Мучительная пульсация в голове стала меньше, сердце так не выпрыгивает из груди, и внизу живота, что невероятно, боль тоже стала потише. Правду говорят, что зеленый цвет успокаивает. Боже, я так устала от красного цвета…

Ее глаза. Это первое, что я увидела, это первое, что я узнала прежде Ее имени. Я не осмеливалась смотреть людям в глаза, но Ей я смотрела в лицо. Это было похоже на то, как цветы тянуться к солнцу. Так люди с мольбой и надеждой взирают в храмах на Бога. Она и была моей Богиней. Она и осталась Ей. Я готова была возносить Ей и хвалы и молитвы, обнимать Ее колени, но Ей ничего этого не было нужно. Она была добра ко всем, даже ко мне, особенно ко мне, к той, кто не заслуживал ни любви, ни милосердия. Ее все обожали и ненавидели меня за то, что я была ближе всех. Избранной. Единственной.


* * *



Когда же?... Когда же мы встретились в первый раз? Я помню, мне было десять. Ей тоже. Мы были старше остальных девочек. Я пытаюсь вспомнить, как мы познакомились, и не могу. Такое ощущение, что мы всегда были вместе. Она просто стала со мной общаться. Это не были бесконечные разговоры. Мы просто были рядом и иногда рассказывали друг другу или спрашивали, но чаще молчали. Ходили по коридорам или стояли у стенки. Мы прилепились друг к другу, и только ее бабушка, и моя мама разводили нас после школы по домам, и мы говорили: «Пока!». Но вот, что странно, я не помню, чтобы мы говорили друг другу: «Привет».

Ее звали Таней. Она учила меня молиться и звала меня Куклёнком. Меня всегда удивляло: ну, откуда взялось это прозвище.

— Почему «Куклёнок»? Такого слова нет, — спросила я.

— Потому что ты похожа на куклу. Правда! Маленькая кукла. Ты обиделась? — моя подруга поправила длинную черную косу.

— Нет. Просто я никогда не слышала, чтобы так звали. Может, куколка?

— Нет. Кукленок. Куклы не живые. А ты… ты живая. Иди сюда, Кукленок! — Таня рассмеялась и потянулась, чтобы прижать к себе. На ней был зеленый пиджак и черная юбка.

Таня была высокой для своих десяти и легко удерживала меня.

— Пусти! Пора на урок, — я изворачивалась, но только для порядку.

Руки разжались. Таня взяла меня за руку. Она сжала мою прохладную ладошку. Ее ладонь была больше моей. Она посмотрела на наши переплетённые пальцы.

— Вот, видишь, ты — Кукленок.

Мы были, как Свет и Тень. Не внешне, а внутренне. Тенью была я. Татьяна была яркой, светящейся изнутри, не боящейся ничего и никого. Она верила в Бога и пыталась научить верить меня. Но я верила лишь в Нее, поэтому Бог забрал Ее от меня. Боги не любят конкуренции.

У нее были черные волосы, смугловатая, загорелая кожа и зеленые глаза. Внешне мы тоже были противоположны, только у меня были светло-серые, почти прозрачные глаза, которые со временем помутнели от пролитых и непролитых слез.

Какой огрубевшей, бесформенной со временем я стала. Как комок глины, причудливо-изогнутая коряга. Наверно, Она бы меня сейчас не узнала…

Другие мальчики и девочки меня не принимали. Дети избегали меня, считая «не такой». Даже во дворе дети были добрее ко мне. Я старалась прибиться к компании, но я никому не была нужна. От меня не было пользы, я была не интересна. Я хотела сблизиться с одной девочкой первого сентября и угостила ее печенкой, но она отдала ее обратно и ответила, чтобы я к ней не приставала. Так я быстро стала аутсайдером, и тем самым элементом, на котором держалась вся система класса, вся иерархия.

И так было до тех пор, пока не пришла Таня. Она была вне системы, и она привела меня в компанию девочек-«середнячков», которые общались со мной из-за возможности стать ближе к новенькой. Как же все были удивлены, когда при ежегодной пересадке школьников, место рядом с Татьяной освободилось, и она выбрала меня!

Дети тянули руки к суперзвезде и просили посадить рядом с собой, но Таня оглянулась на «галерку» ко мне и кивнула с улыбкой на свободный стул.

Это было, как в кино, как во сне! Все поворачивались ко мне в полном недоумении. Ведь такого быть в принципе не могло. С тех пор 25 января в Татьянин день я зажигаю свечку в память и во здравие о ней.

Когда я стала фавориткой суперзвезды, меня стали замечать, но не так как раньше, стали меньше бить, таскать за волосы, пока Таня была рядом со мной, я была чем-то вроде священной коровы. Именно из-за нее «середнячки»: Ксеня, Юнона, Анна, взяли меня к себе в свою компанию. Таня была непротив, а это было главным.

Ей очень завидовали, особенно бывшая альфа и староста Оксана. Раньше ее окружали прихлебатели и она была своей у мальчишек, но мальчишки не видели в ней то, что видели в почти взрослой девочке-подростке. Никто не смел обидеть Татьяну — это был молчаливый и внегласный закон.

Я глупая спросила тогда:

— Почему ты выбрала меня?

— Ты моя самая лучшая подруга, — но мне было незнакомо то понятие, что употребила она.

Я не тянулась к ней, она больше тянулась ко мне и называла это дружбой. Ей ничего не нужно было от меня, и я не просила. Мне, будучи настоящему социопату, были неведомы такие взаимные чувства как дружба и любовь, но то, что я чувствовала к Тане, потом подтвердилось еще раз, но не в такой потенции. Я любила Татьяну, хотя и не осознавала этого. А она любила меня. Я так и не спросила: почему?


* * *



Меня все время преследовал один парень — Алеша. Я не понимала его. Его бабушка заставляла нас дружить, и после школы он рассказывал мне про самолеты, и мы даже играли в них, конечно, Алешка был самым скоростным истребителем. А в школе он часто дергал меня за косы, давал пинки и унижал словами. Однажды на скучном уроке я заигралась с бубенчиками от кофты и учительница пообещала мне их отрезать, если еще раз увидит их в руках, но я машинально или от испуга снова взялась за помпоны, и меня поставили в угол до конца урока. Было жутко стыдно, я не рассказала маме эту историю, а вот Алешка с каким-то звериным восторгом, в картинках и ужимках, поведал о моем позоре, и мама запретила к ней даже подходить, и Дня Рождения в этом году у меня не будет. Я долго просила прощения и вечером, когда она мыла посуду встала на колени и попросила прощения, клятвенно повторив, что не буду лгать, ведь мне обещали настоящую куклу Барби на праздник.

Это была настоящая западная кукла с прекрасным правильным лицом, именно его я представляла во снах, и оно позже сливалось, накладывалось на лицо Татьяны. Кукла, которая теперь есть и у меня, такая же, как и у всех. Кукла Барби в розовом платье и с длинными блестящими волосами. Как же я плакала, и как же меня ругала мать, когда одна маленькая деталь от этой куклы — перстенек в виде розы, выпал из дырочки в руке и потерялся где-то на ковре. Я билась в истерике, а родители говорили, что мне нельзя ничего доверить. Но все равно моя Барби была лучше Дашкиной, живущей в нашем доме, моя кукла досталась не по наследству от старшей сестры. Барби никогда не сравниться с убогими советскими куклами, которыми меня пичкали до восьми лет. Я могла часами любоваться на совершенное произведение кукольного искусства, а Таня меня называла кукленком.

Я долго не могла понять, почему меня называли именно так: с улыбкой, зачарованностью во взоре и привязанностью. Кукленок. Любима кукла. Я была куклой для многих, но не Кукленком, о котором заботятся. Уже после отъезда Татьяны я увидела в витрине одного магазина фарфоровую куклу, как две капли похожую на меня. Я выпросила ее у мамы и назвала Татьяной.

Еще мне довелось быть и на Алешкином Дне Рождении. Я думала, будет много гостей, но кроме меня был только Миша. Я не помню, что я подарила имениннику, но этот день показал, что на самом деле у него нет друзей, а я не то друг, не то враг, пришла и играла с ним, как с хорошим человеком, и с Мишкой, который сначала стеснялся, но потом мы все вместе играли в «прятки» и «жарко-холодно» и опять в «самолеты». Ил-72, кажется, это была я. Мы носились по комнатам и ели вкусный торт, еще я узнала, что прабабушка Алеши — Чарская, была сказочницей, и в конце года он подарил мне сборник ее сказок, точнее это сделала его бабушка от его имени. Но когда День Рождения закончился — я снова стала изгоем и объектом насмешек для настоящего будущего самца Алексея Чарского, доблестного рыцаря, победителя всех «куриц». «Курицей» — иначе он меня не называл. Я плакала, дралась с ним и со всеми обидчиками, а после школы и после прощания с Татьяной, я вновь садилась на троллейбус и вместе с Алешкой играла в самолеты.

А в конце третьего класса, прямо на праздник по окончанию года, Таня срезала косу. Она сделала это прямо в туалете ножницами — неровно, и выбросила в мусорник. Я подобрала косу и прижала к сердцу, я с ужасом и непониманием смотрела на свое Божество.

— Брось, — приказала Она, и я оставила черный шелк среди окурков и банановой кожуры.

Она переоделась в другое платье — темный сарафан и теперь была почти неотличима от своей матери. Татьяна больше не походила на десятилетнюю девочку. В длинном платье с обрезанной косой — до прически каре, она больше походила на молодую девушку. Еще совсем юную, но привлекательно-женственную. Она поднялась на четвёртый этаж в наш класс, и все ахали, и говорили ей комплименты, одна я сожалела о потерянных волосах, в которых можно было завернуться, как в одеяло.


* * *



У нас раз в неделю вместо физкультуры устраивали поход в бассейн, и мы с Таней, всегда держась за руки, старались приезжать в Крылатское раньше всех, чтобы вместе ходить по парку рядом с комплексом. Если это была зима, то мы играли в снежки и собирали шишки, если осень, то просто шуршали листьями. Однажды Таня сплела мне венок. Она сказала, что я похожа на осень. Я обожала эти походы в бассейн. Мой купальник был мал — денег на новый не было, а у Тани был по росту, сплошной и черный, только шапочка белая, и ее волосы вились, когда они намокали в воде. Потом их приходилось долго сушить, а я любовалась длинными до середины бедра прядями, потом мы ели чипсы в кафе. Это было до того, как она срезала косу. Таня плохо плавала, и я тоже, поэтому мы старались поддерживать друг друга. Ее руки были сильными и мягкими одновременно, я не боялась утонуть в ее объятиях. Она так же доверяла мне, когда я держала ее, практически на руках, на спине, и ее щеки, могу поспорить, заливал румянец, но тогда я не понимала почему. Так же я не понимала, почему ее касания отдаются в моем теле чем-то теплым и назойливо горячим, что хочется вытеснить, но не знаешь как. Кто мог сказать мне тогда об удовлетворении. Я боялась того, что вызывает во мне Татьяна, а она принимала все, как есть, может быть, она могла бороться с искусом или знала гораздо больше меня, но я продолжала краснеть и бледнеть, стоило ей коснуться моей руки.

Можно считать, что у меня ничего от нее не осталось, кроме двух фотографий, где она втайне, я не замечала этого во время съемки, смотрит на меня.

Я знаю одно — она была ангелом, а ангелам не место на земле. Последний раз, когда я ее видела, это был конец пятого класса, большая съемка последнего класса прогимназии. Наши портреты давно потемнели от времени, но я все в таком же ярком цветастом пышном с розами и кринолином платье, а она в строгом темном одеянии. Платье со взрослого плеча, ведь она была высокой девочкой. Черное вечернее платье. Короткие темные волосы, смуглая кожа, зеленые глаза. Свет во Тьме и Тьма не объяла его. И я — светловолосая, с длинными хвостиками, бантиками кринолином и рюшами, белокожа и голубоглаза. Сейчас мои глаза уже не такие, они выцвели, как выцветает дерево осенью. Тьма в объятиях Света и Свет обнял Тьму. Склонённые к друг другу головы, сплетенные руки, щека к щеке. Свет и Тьма, так сказал фотограф. Только кто из нас был Тьмой?

Татьяна отличалась среди нас детей-неофитов чуткой религиозностью и истинной верой. Она была воцерковлена и искренне старалась заражать истиной. Меня смущали эти молитвы перед каждой контрольной. «Отче наш» я плохо помнила, но совсем забывала о молитве, когда мой затылок касался ее скрытой под формой уже начавшей расти груди. Когда она прижималась ко мне так близко и шептала: «Богородица дева радуйся…» — я радовалась совсем иному — греху, и не каялась в этом, наверно, поэтому мой ангел улетел от меня. Я попросила, чтобы мы раздельно вели молитвы, но я не молилась в тихом углу, я с черной завистью наблюдала, как мой ангел учит молитвам других дев. Пусть она не обнимает их, а стоит рядом, но они слышат ее голос, чувствуют ее божественный ванильно-молочный после завтрака запах, ее тонкие терпкие духи. Тяжелые для маленькой девочки, пускай и выглядевшей, как подросток.

Я завидовала им всем. Тане за то, что она была Ангелом, таким, каким мне не стать, ибо христианство было чуждо моей душе, девочкам с сияющими после ее молитв глазами, себе, что смею касаться Ее — свое единственное Божество.

После тех злополучных съемок Таня подозвала меня и тихо сказала, что уходит, что она не может ездить так далеко в школу, ее больное сердце не выдерживает таких нагрузок. Вот так я узнала о ее диагнозе, который она сама узнала недавно — порок сердца. Пятый класс был последним. Последний раз, когда я ее видела. Она написала мне свой номер телефона, а я свой. В начале следующего года она мне позвонила. Голос ее больным и тихим. Таня говорила, что ее обижают, что там все плохо, и она не выдержит этого ада, она сказала, что обвела мой номер розовой ручкой в сердечко, а я соврала и ответила что золотой, потому что я потеряла ее номер, когда летом мы внезапно переехали на новую квартиру, и все телефоны были потеряны, а я пошла в другую школу, чтобы повторить ее судьбу. На самом деле Таня тоже соврала, она больше не звонила, должно быть, она тоже потеряла мой номер или случилось что-то еще.


* * *



Я вижу зеленое пятно, оно приближается. Это галлюцинация, конечно, столько дней не спать от боли. Я знаю, это Она пришла за мной, Мой Ангел. Мой Светоч во Тьме, я не объяла Тебя, Ты светишь во мне. Мне так стыдно, что я встречаю Тебя в вонючей жиже естественных отходов, в блевотине, ссаных колготах и дырявой кофте, в крови, в грязи неубранной годами квартиры. Мне так стыдно, что я встречаю Тебя, но я не посмею прогнать Тебя. Возьми меня. Возьми к Себе, в Себя… Твои зеленые глаза горят так ярко и близко от моего старого лица. Ты вновь со мной, не уходи...

@темы: Город М, антиутопия, рассказы

18:02 

Про сегодня

Жизнь – говно? Пойди, убейся.
Бог же трахает твой мозг.
Дьявол член сует свой в рот.
Иди и в хлам, не в храм – упейся.
В подворотне нож в живот.
Жизнь - говно? Купи таблеток.
Пусть приходит сладкий сон,
И молись, чтоб опоздали
В реанимацион.
Жизнь - говно? Понюхай клейстер.
С глупой рожей жить
Лучше, чем какой-то мистер
Выкинет бомжом побыть.
Нету денег – нет говна.
Жизнь становится светлее.
Один шаг иль два с окна…
Затмевает все свечение…

@темы: антиутопия, Город М

12:46 

Пиздец. стих

Пиздец приходит незаметно
Под ласковою маской он.
Пиздец приходит неприметный,
Пока он не нанес урон.

Пиздец приходит незаметно.
Пиздец у каждого он свой.
У каждого свои приметы:
Кому – кранты, кому – в отстой.

Ты точно это не пропустишь, -
Пиздец не даст тебе уйти.
И ты ему в конце уступишь,
Вздохнув, позволив подойти.

@темы: антиутопия, стих

22:58 

Рассказ: Хоспис (фэмслэш)

Эпиграф:

Если смотреть на небо – пристально, жадно, долго –
Можно себя заставить даже увидеть бога.
Можно себя заставить даже поверить в звёзды:
Тот, кто глядит на небо, сам это небо создал.

Если смотреть на небо, можно увидеть небо.
Жаль, ты не видел неба.
Жаль, ты не видишь неба…
(Майк Зиновкин)



- Что вы делаете? – спросила старшая сестра. Ее только перевели, и она обходила свое хозяйство вместе с сопровождающей ее нянечкой.

В одной из палат, довольно убогих, как и во всех больницах и хосписах города М, Ирина и застала такую картину, от которой ей стало дурно. Одна медсестра удерживала старика, а другая пыталась впихнуть ему таблетки.

- Да, что ты ему пихаешь, давай сначала аминазин, а потом уж лекарство! – кричала, удерживая сопротивляющегося старика сестра.

- Какой аминазин?! Что вы тут делаете?! – рявкнула на них Филиппова.

- А вы кто такая будете? - мужчину отпустили, и тот, стоная, прилег на подушку.

- Я - Ирина Алексеевна Филиппова, старшая медсестра, заведующая медицинским персоналом. А вот о вас я доложу начальству. Назовите себя.

- Куценко, а она - Варенькова, - выплюнула средних лет женщина в белом халате. – Можете жаловаться хоть до скончания лет, лечение назначает главврач, а мы только приказы выполняем. Вот попробуй норму не выполнить!

- И об этом поговорим, пойдемте, Алена Федоровна. Даже не смейте колоть аминазин или использовать другие транквилизаторы, - уходя из палаты, пригрозила новая заведующая.

Ирине Алексеевна обязательно выговорит все это Мстиславу Юрьевичу: и про насилие над пациентами, и про искусанные и поцарапанные в кровь губы старика, и про синяки на его руках. Все! Не справляются с работой – пусть увольняет таких сотрудников.

«Жалко. Все наши пациенты знают свой диагноз. Они знают о том, чем закончится их болезнь. Больные никогда не спрашивают о смерти. Я не верю в чудеса: пациенты хосписа неизлечимы. Очень тяжело видеть, как они один за другим уходят из жизни. Хуже всего, когда умирают молодые», – думала Ирина, сгорбленно шаркая после того случая в палате по пустым коридорам.

- У нас еще одна палата осталась. Там у нас Художница живет, – сообщила Алёна Федоровна, она никогда не говорила: «доживают свой век».

Ирина Алексеевна остановилась напротив двери и прочитала на висящей карточке диагноз и лечение: рак костного мозга, морфин.

- Она и двигаться уже не может, а все краски требует, а врач говорит, что если ей потакать, то она долго не проживет, ей нельзя двигаться. Иначе морфия придется больше расходовать, а, значит, другим меньше достанется. А Художница в ответ сказала, что не надо тратить на нее наркотик, все равно умру, мол.

«Пятнадцатая палата». Ирина Алексеевна знала, что норма расхода морфина на день всего 7 кубиков на 25 человек и 6 кубиков омнопона, если наступает агония. Филиппова постучалась.

- Войдите, – раздался слабый мягкий женский голос.

Ирина Алексеевна удивилась, Художница оказалась совсем еще молодой девушкой, надо было посмотреть заранее ее возраст, и очень худой. Она была светловолоса и почти одного возраста с Ириной Алексеевной, которой исполнилось двадцать шесть. Художница полулежала на подушках и жестком матрасе, ее худое обтянутое кожей тело прикрывал халат и сползающее одеяло.

Медсестра поправила его.

- Меня зовут Ирина Алексеевна Филиппова. Я новая старшая сестра, и если возникнут вопросы и жалобы на произвол моих подчиненных, то вы всегда можете пожаловаться мне.
Художница рассмеялась: сухо, надрывно, несмешно. Она подняла заостренное лицо и посмотрела прямо в голубые глаза Ирины:

- Меня зовут Таня. Если у вас возникнут проблемы со служащими, то вы можете пожаловаться мне.

- Зачем бы мне жаловаться? У меня есть инструкции.

- А мне? У меня ничего нет, оглянитесь. Мне бы только красок и бумаги… - отвернулась Татьяна.

- Вы не можете двигаться… Вам будет очень больно, - пыталась объяснить медсестра.

- Не могу двигаться?! – зло и громко спросила девушка. И приподняла одну руку, затем вторую и сжала в два кулака, и посмотрела на медсестру.

- Простите, что обидела вас, я попробую сделать все что смогу, – Ирине Алексеевне было стыдно.

Художница обвалилась на койку и закусила губу, морфий обещали лишь на ночь. Может быть, если ее очередь. Ей бы красок… Она училась в художественной школе и любила живопись, все ее хвалили, но небо завидует одаренным, и Татьяна заболела. У родителей не было денег на лечение, и когда подошли последние стадии разменяли квартиру и отдали деньги, чтобы положить дочку в хоспис, но родители вскоре сами умерли, а о Тане заботиться стало некому, и всю свою пенсию по инвалидности она перечисляла на счет главврача, чтобы ее не выкинули.

Все это под чаек и самогон рассказала Ирине Алексеевне нянечка, единственный человек, которому было жаль больных и здоровых, которые не ведают, что творят. Ирина Алексеевна сама пригубила отнюдь не слабый чаек и сама расспросила о Художнице, и заодно о порядках здешнего хосписа.

Медсестры свою заведующую не любили, шушукались, старались пожаловаться, особенно, после того, как Ирина Алексеевна обнаружила лотерею в подсобке, где медперсонал разыгрывал, кому достанется морфия больше, кому меньше, а на ком сэкономить. Это оказалось пределом.

- Мстислав Юрьевич, вы прочитали мой доклад?

- Да, Ирина Алексеевна, - главврач поправил узкие модные очки и пока не лысеющие светлые волосы.

- И что? Все на месте.

- А должны быть где?

- В тюрьме! – не выдержала медсестра. - Уволить их следовало за такое халатное отношение. Зачем вы выписываете транквилизаторы, когда надо морфия больше давать! А не хватает морфия, почему же в Минздрав не пишите?

- А они жалуются на вас. Изменяете лечение, порядок дня, - прочел записку от медсестер и санитарок.

- Один раз позволила фильм посмотреть - и уже режим нарушен? – Ирина Алексеевна нависала темной скалой над столом Мстислава Юрьевича и не собиралась уходить.

- Да не в этом дело, вы не стали будить пациентов на ночной обход, им же надо колоть препараты через определенные промежутки.

- А то, что они не высыпаются и потом не могут долго заснуть – ничего? Ведь снотворные вы запретили. Валерьянка вряд ли их успокоит.

- С вами бесполезно говорить Ирина Алексеевна! Упертый вы человек. Действуйте по инструкции, которую выдал вам Минздрав, а в чужой монастырь со своим уставом не лезьте, - поднял голос главврач, он очень хотел избавится от этой противной женщины.

- Я честно выполняю свой долг.

- Я тоже, - в их битве победителя не будет.

***
- Я тебе краски и бумагу принесла, - сказала Ирина, протирая и обмазывая пролежни, высохшей от болезни девчонки.

- Сколько тебе лет?

- Двадцать один, скоро двадцать два будет.

- И давно ты здесь?

- Пять лет. Я самый старый, наверно, пациент. У меня ремиссия была и ненадолго выписывали.

- А родители? – странно, что девочка такая неухоженная.

- Три года, как мама с папой устали от меня и к Богу дожидаться меня ушли.

- У тебя сейчас какая боль по шкале, я принесу хотя бы кеторолак? – медсестра заметила, что нога девочки конвульсивно поддергивается.

- Принеси… - смущенно ответила Таня.

Когда вкололи лошадиную дозу кеторолака стало полегче, и Художница спокойно улыьалась.
- Что ты будешь рисовать? – спросила Ирина.

- Не знаю. Я о многом думала. Мне учителя говорили: рисуй, что видишь.

- И что ты видишь?

- Небо, – слабо махнула кистью в маленькое окошко Татьяна. Из окна четвертого этажа было видно только небо.

Но каждый раз небо выходило разным. Даже в серую мрачную непогоду Таня рисовала синее-синее небо. Каждый раз это был новый оттенок. Какая палитра может быть у солнечного чистого неба? Ирина не знала, но у Тани получалось показать каждый раз новый оттенок, и, казалось, эта сине-голубая палитра бесконечна. Еще в ее картинах была одна особенность. Облако. Еле сжимающими кисточку перебинтованными скрюченными пальцами девушка аккуратно выводила облако. Объясняла она сестре так: что в небе всегда должны быть облака, иначе оно будет одиноким. Облака каждый раз оказывались в разных частях картины. Ирина Алексеевна не знала, как помочь пациентам, и сегодня она провела всю ночь с Таней, которой по жребию не досталось обезболивающего.

Но однажды Ирине повезло, ей пришлось помогать разгребать и заново подсчитывать итоговые расходы хосписа, а Мария Семеновна была не в духе из-за простуды и не могла никак сосредоточиться.

- А это что за графа ручкой написана? – поинтересовалась старшая медсестра.

- Ах, это. Не страшно, это я сама потом ввиду, – но Ирина, пока Мария Семеновна не видела, взяла свой телефон и сняла на камеру.

Она долго думала, что за приписные цифры рядом с государственными дотациями, пока одна из пациенток не попросила смущенно в долг сто рублей на конфеты, чтобы день рождения отметить, все-таки еще один год жизни.

- А вы сами?

- Да откуда у меня, все у вас.

- Что у нас?

- Ох, да ну тебя, нашла, кого просить, - пациентка плюнула и ушла.

- Да нет, стойте, вот, я вам еще торт куплю. Неужели пенсии такие маленькие, куда смотрят соцслужбы.

- Дык, туда и смотрят - нам в карман. Мы же здесь живем на пенсию. Вся дотация - вам врачам, сестренкам, чтобы лечили, лекарство давали, крыша над головой была, да похоронили не в общей могилке, как других.

- Я сегодня торт занесу. С чем хотите? – Ирине Алексеевне стало не хорошо, но она преодолела комок в горле.

- Шоколадный, знаю, что вредно, а когда еще попробуешь?!

Вечером женщина перематывала запись и вглядывалась в строчки, заметив нужные цифры напротив государственной дотации Татьяны. Так вот, куда уходит пенсия пациентов. Им не на что жить. И ведь, правда, Ирина Алексеевна видела новое только у тех пациентов, к которым все еще приходили родственники. У медсестры сжались кулаки. Она отошлёт копию записи куда следует, и лотерея прекратиться, и транквилизаторы закончатся, раз Мстислава Юрьевич не хочет внимать голосу разума. Но сначала она поговорит с ним, а туз придержит в рукаве на крайний случай.

Ее ночную вахту перебил тревожный звонок из палаты Художницы. Ирина поспешила к ней. Девушка вся дрожала, выдавала рваные звуки, пытаясь закричать от боли, ее руки искривились, стремясь обхватить себя. Ей было очень плохо, возможно, это агония! Только не это!

- Света! Света! – позвала на помощь дежурную санитарку.

- Что?! Ой, божечки… - посмотрела на пациентку дежурная.

- Принеси Омнопон! Два кубика немедленно!

- Без Мстислава Юрьевича нельзя! – уперлась женщина.

- Это приказ, срочно! Ай, отойди у меня самой ключи есть, - и Ирина Алексеевна побежала в лаборантскую, где хранили в холодильнике наркотические препараты.

Через час медсестра убаюкала ничего несоображающую Татьяну. А на следующий день ее вызвали на ковер к главврачу, Светлана вышла из кабинета.

- Вы сами вчера ночью без моих санкций или моего заместителя назначили два кубика. Два кубика Омнопона! Это полнедели нормы. На одного человека! – Мстислав Юрьевич кипятился, - Это подсудное дело я даже не знаю как оформить ваше злоупотребление! – впрочем, он знал, но намекнет Ирине вечером, когда все уйдут.

- Вы предлагаете мне уволиться?

- Вам сначала придется отработать недосдачу.

- Вам тоже, - пошла ва-банк Ирина.

- Что вы имеете в виду?

- У меня на вас есть тоже компромат, Мстислав Юрьевич. Вот, посмотрите запись с моего телефона, это только копия. Я сравнила приписные цифры с цифрами из архивов пенсионного фонда, вы забираете у несчастных их пенсию по инвалидности, аргументируя, тем, что она идет на их содержание. А родственники и пациенты молчат, потому что прекрасно знают, что это взятка. Я позвоню прокурору и в Минздрав, и в социальные службы, если вы еще хоть раз попробуете отнять деньги больных или разыграть морфийную лотерею! Все обезболивающие лекарства будут назначаться всем и во время. Мы поняли друг друга? Нам обоим терять не чего. Только разница в годах.

- Жаль, а я думал, что вы умная женщина, и откуда вас перевели к нам? – Мстислав Юрьевич хотел держать лицо, но оно медленно спадало, обнажая нервную бледность и капельки пота.

- А я сама пришла, - лицо Ирины Алексеевны не изменилось.

***
- Ты так и сказала ему, поставила ультиматум самому Мстюку?! – хрипло рассмеялась Художница.

- Мстюку?

- Ну да, его все так называют.

- А хочешь во двор, там тепло?

- Я же даже хожу под себя… - отвернула голову Татьяна.

- Есть другой способ. Ты забыла, что умеешь летать, - у Ирины был сегодня удачный и счастливый день, и она охотно дарила свою радость.

Медсестра подхватила легкую, как пушинку, девушку и, аккуратно обмотав одеялом, спустилась со своим кульком вниз. Ходячие пациенты расступались, а персонал только недовольно шипел, что Ирина Алексеевна может убить пациентку. Как можно убить того, кто умирает?!

Ирина специально закрыла одеялом Татьяне глаза, чтобы та не ослепла от яркого света, и уселась в тени старого ясеня, она откинула ткань.

- Вот смотри.

И девушка смотрела. Смотрела и плакала, потому что со смерти родителей никто так и не удосужился привести ее во двор, никто не заботился о ней. А теперь было столько впечатлений, что хватило бы на целую жизнь. На еще одну жизнь. Она чувствовала мягкий живот и бедра, на которых покоилась ее голова, и, отморгавшись, осмелилась поднять взгляд. Ее серые глаза смотрели жалобно и довольно, ведь сегодня сбылась ее самая заветная мечта. Она увидела настоящее Небо.

- Жаль, он не видит неба, - произнесла Таня. Ирина не стала уточнять про кого говорит ее пациентка или… друг?

- Отнесите меня обратно, пожалуйста.

Ирине тоже хотелось плакать, но она сдерживала себя. Сегодня ночью она позволила Тане не принимать снотворного, потому что она с уверенностью сказала, что должна написать картину. Снова небо. Последнее небо. Утром Ирина Алексеевна нашла Татьяну мертвой. В ее руке был рисунок неба с кусочком серо-белого облачка, напоминающего кудри волос, таких же, как у самой медсестры. Она взяла рисунок из мертвых рук и чемодан с другими рисунками неба, и только потом вызвала врача.

- Жаль, он не видит неба… А я вижу небо? – бормотала про себя медсестра складывая, подбирая рисунки, словно мозаику. И вот на сине-голубом фоне из разных оттенков облаков проявилось ее лицо…

- Боже мой… - Ирина заплакала, и ее слезы были дождем из серых и белых облаков сложившихся в ее портрет. Она скатилась вбок в своем кабинете, чтобы не размазать картины, и рыдала весь день, и посылала всех, кто приходил к ней, ссылаясь на плохое самочувствие.

На следующий день Ирина Алексеевна написала жалобы в прокуратуру и в Минюст, и в Министерство здравоохранения, приложив к ним копии с записи и детально изложив суть кражи пенсий пациентов, и специальное зажатие обезболивающих средств и их продажу родственникам пациентов. О себе она тоже написала признательное письмо.
Через месяц состоялся суд.

Только вот медперсонал не стал покрывать своего главврача и честно во всем сознался, подтвердив слова Ирины Алексеевны, как впрочем, не отрицая и ее вину.

Мстислава Юрьевича лишили врачебной практики и посадили на два года, а через десять лет он вернулся в знакомый хоспис с раком предстательной железы, где до сих пор, не прося повышения, работала старшая медсестра Ирина Алексеевна. Тоже изменившаяся и постаревшая. Ее оправдали, но лишили практики всего на полгода, а новый главврач позволил женщине вернуться на должность сначала простой медсестры, а потом снова повысил до старшей. И теперь Ирина Алексеевна возила в кресле-каталке своего бывшего работодателя по аллеям маленького парка, и он был благодарен ей, что по ее протекции его отправили не в дом для инвалидов, а в его бывший хоспис. Ему было стыдно, но стыд был какой-то притупленный, наверно, из-за морфия, который теперь давали всем по нужде. Он облокачивался на теплую женскую руку, так было ему хорошо.

- Жаль, вы не видите неба… - пробормотала медсестра.

@темы: Город М, антиутопия, рассказы

19:50 

Прывво быть собой. стих и петиция.

Имей смелость быть собой,
Тем, кто ты есть, пусть неудачник,
Пусть великовозрастный балбес,
Но имей смелость быть тем, кто ты есть,
Даже если с миром идешь в разрез.

Со всеми твоими заскоками,
Неврозами, паранойей
Тебя никто не примет кроме тебя.
Так что имей смелость, как и Гойя,
Рисовать картины своего дня.

Это говорит мудрец в твоей голове.
Никто не посоветует быть тебе психом.
Каждый скажет «быть собой»,
Но что под этим подразумевает?
Потому что однажды мудрец сказал:
Размышления убивают.

Имей смелость быть больной и некрасивой уткой.
Мудрец в твоей голове прав:
Твоя жизнь простая игра.
Забавная, злая детская шутка
От которой воняет гадко и жутко.
И чья в том вина?

Имей смелость быть просто собой,
Не изменять этот мир,
Не изменять себя,
Не изменять себе,
Не быть рабом и не верить Судьбе.



@темы: антиутопия, Город М, стих

19:45 

Стих: Самоубийство изнутри

Вот я убиваю себя изнутри.
В моей голове одиноко и пусто.
И я дохожу до последней черты,
И я не в отчаянии мне просто грустно.
Мой вопль не слышат ни люди, ни стены,
Меня не услышит и сам Интернет.
Я мысленно вскрыла ножом свои вены,
И я отправляю себя на Тот Свет.
Вот штука такая и странная штука:
Внутри я мертва, я убилась сама,
Но цело и тело, и целы все руки,
И только внутри я убила себя.

@темы: стих

19:44 

Стих:Бессонница

У меня не отключается мозг. Представляете, он все время в картинках. Как человек Рея Брэдбрери. И я не сплю сама без таблеток.
И я умру от разрыва сердца, или инсульта, когда давление картинок достигнет определенного предела.
Инсомния – это болезнь, это вирус подхваченный где-то. Неизведанный микроорганизм, внедряющийся в мозговые клетки.
А я устала и хочу спать, у меня начинаются боли. Если бы я могла знать, когда меня отпустят на волю?

@темы: стих

Декстер Вард

главная